Маяк «Искра» Часть II "Приговор человечеству"

@Evgenus Евгений Вячеславович
Mon, 13 Apr 2026 20:37:01 +0000

Маяк Искра. Часть II

СЛЕД.

Дождь стучал по подоконнику. Редакция давно опустела, только в дальнем углу гудел кулер да где-то наверху, в кабинете главного, тихо бормотал телевизор.

Максим сидел за своим столом и смотрел на папку.

Ему поручили некролог. Обычное дело для младшего корреспондента. «Трагически погиб наш коллега Виктор Снегирёв. Редакция скорбит». Триста знаков, фото из архива, подпись.

Он открыл папку.

Заключение судмедэксперта лежало сверху. Казённые строчки, небрежно отсканированные, с печатью в углу. Максим пробежал глазами: «…утопление в состоянии алкогольного опьянения. Содержание этанола в крови — 2,7 промилле…»

Он замер.

Перечитал. Ещё раз.

2,7 промилле.

Витёк. Витька, который не пил. Вообще. Никогда.

Максим откинулся на стуле. Перед глазами встал тот самый вечер, года три назад, когда их только перевели в один отдел. Корпоратив в честь сдачи номера. Все галдели, звенели стаканами, кто-то уже полез обниматься с главредом. Виктор сидел в углу с кружкой чая и смотрел в окно.

— Ты чего один? — Максим тогда подсел к нему. — Не пьёшь?

— Не пью.

— Спортсмен?

Виктор помолчал. Потом сказал тихо, но так, что вопросы отпали сами собой:

— Отец у меня от этого умер. Когда мне десять было. С тех пор — ни грамма. Даже кефир нюхаю с опаской.

Максим тогда просто кивнул. Он и сам не любил эти пьяные сборища. Так и сдружились — два «белых ворона» в вечно гудящей редакции. Их даже прозвали «трезвенниками» — кто с усмешкой, кто с уважением.

А теперь в заключении написано: 2,7 промилле.

Максим захлопнул папку.

Витёк не мог напиться. Не мог пойти купаться ночью в шторм. Не мог просто «случайно утонуть».

Он встал и пошёл к столу Витька. Тот стоял в дальнем углу, уже почти разобранный — клавиатуру забрали в бухгалтерию, монитор перекочевал к верстальщикам. Остался только ящик стола, запертый на маленький висячий замок.

Максим знал, где ключ. Витя как-то сказал: «Если что — под столом на скотче».

Ключ нашёлся. Замок щёлкнул.

В ящике лежали бумаги. Распечатки статей. Какие-то диаграммы. Фотографии полей. И блокнот — потрёпанный, в кожаном переплёте, с закладкой.

Максим открыл закладку.

«ГМО. Баранов Александр Сергеевич. Институт общей генетики. Тел…»

Ниже — размашистые заметки. «Плейотропный эффект — бомба замедленного действия». «Они боятся этого». «Комиссия МПР распущена сразу после отрицательного заключения. Кто приказал?»

И в самом низу, обведённое жирной рамкой:

«Суббота, 19:00. Баранов. Спросить про комиссию. И про кобальт — он точно что-то знает».

Максим перевернул страницу. Там была приклеена визитка: «Баранов А.С., д.б.н., профессор».

Суббота. Витя не дожил до субботы. Погиб в четверг. За два дня до встречи.

Максим закрыл блокнот. Сунул его во внутренний карман куртки. Туда же — папку с материалами.

За окном шумел дождь. Город спал. Где-то там, на побережье, море слизывало следы с песка — и следы Витька, и чьи-то ещё.

Он набрал в поиске телефон института. Завтра с утра — к Баранову.

Если Витька погиб за эти вопросы, значит, вопросы правильные. Погиб?… Или его…. На душе становилось мрачно.

-–

Разговор с профессором.

Институт общей генетики встретил Максима запахом старой библиотеки и хлорки. Длинный коридор, обшарпанные стены, табличка «Баранов А.С.» на предпоследней двери.

Он постучал.

— Войдите.

Кабинет оказался маленьким, заставленным книгами и папками. На подоконнике — чайник, кружки, банка растворимого кофе. За столом, заваленным бумагами, сидел пожилой человек с усталым, но цепким взглядом.

— Александр Сергеевич? Меня зовут Максим. Я коллега Виктора Снегирёва.

Баранов снял очки, потёр переносицу.

— Снегирёв… Да, он должен был прийти в субботу. Я читал — погиб. Примите соболезнования.

— Спасибо. — Максим сел без приглашения. — Я хочу понять, над чем он работал. И почему его убили.

Профессор помолчал. Потом встал, подошёл к двери, прикрыл её поплотнее.

— Убили, значит… — Он вернулся за стол. — Знаете, я тоже так думаю. Хотя мне советовали так не думать.

— Кто?

— Неважно. — Баранов махнул рукой. — Давайте по существу. Снегирёв приходил ко мне дважды. Спрашивал про ГМО. Я ему рассказал. Теперь, видимо, ваша очередь.

Он включил чайник и начал говорить.

-–

— Начнём с экономики, — Баранов отхлебнул кофе. — Производители обещают, что ГМ-семена дают повышенный урожай, устойчивы к вредителям и гербицидам. Звучит прекрасно. Но есть нюанс.

Он достал из папки распечатку.

— Фермер, купивший ГМ-семена, платит роялти. Каждый год. За право сеять то, что он уже купил. Это узаконенная зависимость. Восемьдесят процентов рынка агрохимикатов контролируют пять компаний. Лидер — «Монсанто». Они же — лидеры по ГМО. Замкнутый круг: они продают семена, они же продают гербициды, к которым эти семена устойчивы. И фермер уже не может сойти с этой иглы.

— А прибыль?

— Огромная. ГМ-соя стоит дешевле натуральной, но доля трансгенов в колбасе — три процента, а себестоимость падает на четверть. Разницу кладут в карман. Красиво? Красиво.

Баранов отставил кружку.

— Но это только начало. Дальше — хуже.

-–

Он говорил долго. Максим слушал, не перебивая.

— Генетическое заражение, — профессор постучал пальцем по столу. — Пыльца ГМ-растений разносится ветром и пчёлами на десятки километров. Она опыляет обычные сорта. И те становятся трансгенными. Без ведома фермера. Без его согласия.

— И что?

— А то, что потом приходит «Монсанто». Берёт пробы. Находит свой запатентованный ген. И подаёт в суд. Фермер должен заплатить штраф. Или купить их семена. Канада уже сидит на этой игле. Мексика пыталась запретить ГМ-кукурузу — не вышло. Пыльца границ не знает.

Максим вспомнил заметки Витька. «Они не добавляют. Они забирают».

— А плейотропный эффект? — спросил он.

Баранов посмотрел на него внимательно.

— А вы готовы это услышать?

— Готов.

— Плейотропный эффект — это когда встроенный ген ведёт себя непредсказуемо. У кукурузы, устойчивой к засухе, через несколько поколений начинает трескаться стебель. Урожай гибнет на корню. У картофеля, устойчивого к жуку, пропадает устойчивость к гнили — он сгнивает в хранилище за два месяца. У трансгенной теляпии, которую создавали для озёр, вдруг появилась способность жить в солёной воде. Никто не знает, почему. И никто не может предсказать, что вылезет через пять поколений. А через десять?

Он замолчал. Чайник щёлкнул, отключаясь.

— Это бомба замедленного действия. Мы едим эти продукты. Мы кормим ими детей. Что будет через двадцать лет? Через тридцать? Никто не знает. А те, кто должен проверять…

— Что?

— А их нет. — Баранов усмехнулся. — У нас в России была экспертная комиссия по ГМО. Серьёзные учёные. Они изучили два сорта картофеля от «Монсанто» и вынесли заключение: биологическая безопасность не доказана. Рекомендовали не допускать на рынок. Через месяц комиссию распустили.

— Кто?

— Министр. Приказом. А потом создали новую, с другими людьми. Которые уже всё одобрили.

Он достал из стола ещё одну папку.

— Это я не показывал Снегирёву. Не успел.

Максим взял папку. Внутри — распечатки, схемы, фамилии.

— Посмотрите на владельцев патентов на ГМО. А теперь — на компании, которые получают лицензии на добычу редкоземельных металлов в Африке. Кобальт, литий, тантал.

Максим вгляделся. Фамилии в советах директоров повторялись.

— Это те же люди?

— Я не знаю, те же или просто хорошо знакомы. Но совпадение интересное. Снегирёв хотел спросить про кобальт. Я не успел ему ответить. Теперь отвечаю вам: копайте в эту сторону. ГМО и кобальт — это две руки одного тела.

Максим закрыл папку.

— Можно я возьму?

— Берите. Мне она уже не поможет. А вам…

Баранов посмотрел в окно. За стёклами моросил дождь.

— Вам она может стоить дорого. Как и Снегирёву.

— Я понимаю.

— Не думаю, что понимаете. — Профессор встал. — Но останавливать не буду. Идите. И будьте осторожны. Суббота — плохой день для встреч. Особенно с такими вопросами.

Максим сунул папку под куртку и вышел в коридор.

За спиной щёлкнул замок.

–-

Статья.

Максим не спал до трёх ночи. На столе громоздились распечатки: интервью Баранова, заметки Витька, диаграммы, выдержки из научных статей. Он перечитывал, сопоставлял, выделял маркером.

В понедельник он сел за статью. Название родилось сразу, без колебаний: «Ложь на высшем уровне. Приговор человечеству».

Он писал о том, что ГМО — не спасение от голода, а механизм глобального контроля. О пяти корпорациях, которые держат мировой рынок семян и агрохимикатов. О фермерах, попавших в кабалу роялти. О пыльце, которая не знает границ и заражает обычные поля, делая их «патентованной собственностью» корпораций.

Во вторник он добавил блок о плейотропном эффекте. О том, что встроенный ген ведёт себя непредсказуемо. О кукурузе, у которой вдруг трескается стебель. О картофеле, который сгнивает в хранилище. О трансгенной теляпии, научившейся жить в солёной воде. «Никто не знает, что проявится через пять поколений, — писал Максим. — А через десять?»

В среду он вставил фрагмент из интервью Баранова про распущенную комиссию МПР. Про то, как учёные дали отрицательное заключение, и через месяц комиссию ликвидировали. Про то, что в России официально зарегистрировано 16 линий ГМ-культур, и никто толком не проверял их безопасность.

Вечером в среду он дописал последний абзац и перечитал статью целиком. Получилось жёстко. Фактологично. Без истерики, но с чётким выводом: человечество ведут к пропасти, и те, кто пытается крикнуть об этом, становятся изгоями.

Он вспомнил, как на одном форуме, пока искал материалы, наткнулся на старую дискуссию. Кто-то скинул цитату, приписываемую Джону Коулману, автору книги «Комитет 300». Максим нашёл её снова и вставил в эпиграф:

«Основная масса людей даже не будет подозревать, что происходит. Тех же немногих, кто будет понимать, мы выставим на посмешище. Мы скажем, что они сумасшедшие, и им никто не поверит».

— Джон Коулман, «Комитет 300»

Он отправил статью редактору в одиннадцать вечера. Закрыл ноутбук. Пошёл спать.

В четверг его вызвали к десяти утра.

В кабинете, кроме Коваля, сидел человек в сером костюме. Тот самый типаж с картинок о прослушке, в наушниках и чашкой чая…

— Присаживайся, Максим, — Коваль был сух, как осенний лист.

Максим сел.

— Твоя статья, — редактор подвинул по столу распечатку. — Я прочитал. Интересно. Факты, цифры, выводы. Очень… убедительно.

— Спасибо, — Максим напрягся.

— Не благодари. Статья не пойдёт.

— Почему?

— Потому что это не журналистика. Это… — Коваль замялся, подбирая слово.

— Конспирология, — подсказал человек в сером. — Домыслы. Псевдонаучный бред. Мы не можем такое публиковать.

— Факты — это не домыслы, — Максим сжал кулаки. — Там всё подтверждено. Интервью с профессором. Данные по рынку. Заключение экспертной комиссии.

— Комиссию распустили, — ровно сказал человек в сером. — Новый состав дал положительное заключение. Ваши данные устарели.

— Новый состав дал то, что им сказали дать.

— Это ваше личное мнение. — Человек в сером впервые посмотрел Максиму прямо в глаза. — Мнение, которое вы не можете подтвердить. А клевета на уважаемые корпорации — это статья. В прямом смысле. «Монсанто» имеет сильных юристов. Вы готовы к суду?

Максим молчал.

— Вот и славно. — Человек в сером положил на стол листок. — Заявление об уходе. По собственному. Мы никому не скажем, из-за чего именно. Просто… не сошлись во взглядах.

Максим взял ручку. Подписал. Бросил ручку на стол.

— Это всё?

— Всё. Папку Снегирёва оставьте.

— У меня нет его папки.

Человек в сером помолчал. Потом кивнул — то ли соглашаясь, то ли запоминая.

— Идите.

Максим вышел. Забрал из стола папку с материалами. Никто не попрощался.

На улице моросил дождь. Он стоял на крыльце и смотрел, как серые капли стекают по стеклу. В голове крутилась цитата Коулмана. «Тех немногих, кто будет понимать, мы выставим на посмешище. Мы скажем, что они сумасшедшие, и им никто не поверит».

Вот и всё. Его выставили. Он — посмешище. Конспиролог. Сумасшедший.

Он усмехнулся. Сунул папку под куртку и пошёл к автобусной остановке.

Путь.

Автобус был почти пустым. Максим сел у окна, прижал папку к груди и смотрел, как за стеклом проплывают мокрые улицы, серые дома, редкие прохожие под зонтами. Он не думал о том, куда едет. Просто сидел и перебирал в голове всё, что случилось за эти дни.

Витёк. Заключение с 2,7 промилле. Баранов. Плейотропный эффект. Комиссия, которую распустили. Статья, которую даже не прочитали толком. Человек в сером. Увольнение.

Он вспомнил, как раньше, год или два назад, натыкался в сети на форумы, где люди писали о мировом заговоре, о тайном правительстве, о том, что корпорации правят миром. Тогда он пролистывал это с усмешкой. «Очередные конспирологи. Шапочки из фольги».

Теперь он сам стал одним из них.

Только вот шапочки у него не было. Была папка с фактами. И мёртвый друг.

Автобус трясло на ухабах. За окнами город сменился пригородами, пригороды — редкими перелесками. Дождь то усиливался, то стихал, барабаня по крыше.

— Молодой человек, конечная. Дальше не едем.

Максим вздрогнул. Водитель смотрел на него в зеркало заднего вида — устало, но без злобы.

— А? Да, спасибо.

Он вышел. Автобус развернулся и уехал, оставив его одного на пустой остановке у какого-то посёлка. Впереди, за дюнами, слышался шум моря.

Максим пошёл на звук.

Берег оказался пустынным. Серое небо сливалось с серой водой, линия горизонта терялась в дымке. Волны накатывали на песок — размеренно, тяжело, словно дышало огромное живое существо.

Где-то здесь погиб Витёк. Может, вон за тем мысом. Может, чуть дальше. Какая теперь разница.

Он шёл вдоль кромки воды, и мысли текли сами собой — горькие, тяжёлые, но странно ясные. Словно туман в голове наконец рассеялся, и он увидел то, что всегда было перед глазами.

Всё, что им рассказывали — про свободу, про демократию, про права человека, — всё это была ширма. Красивая картинка, за которой скрывалось совсем другое. Не равенство, а контроль. Не свобода, а зависимость. Не прогресс, а медленное, растянутое на поколения убийство.

Те, кого он считал параноиками, оказались не такими уж безумцами. Они просто увидели то, что теперь видел и он. А их выставили посмешищем. Как и его. Как и Витька.

Мир его перевернулся с ног на голову. Или наоборот — встал на место…

Сумерки сгущались. Максим уже хотел повернуть назад, к посёлку, как вдруг заметил впереди тусклый свет. Одинокий огонёк на скалистом мысу. Он не мигал, не дрожал — просто горел, ровный и спокойный, словно ждал.

Максим пошёл на свет.

Чем ближе он подходил, тем яснее проступали очертания старого маяка. Массивная каменная башня. У основания — пристройка с большими окнами. Из окон лился тёплый жёлтый свет. Шторм ещё не начался, но ветер уже крепчал, и волны били о скалы всё злее.

Он подошёл к двери. Над ней висела деревянная табличка. Крупные, чуть выцветшие от морского воздуха буквы: «Искра». И ниже, мелкими: «Путеводная нить для тех, кто заблудился».

Максим прочитал. Перечитал. Что-то дрогнуло внутри — не то в груди, не то в голове. Словно невидимая рука, сжимавшая его всё это время, вдруг ослабила хватку.

Он взялся за рукоять старой деревянной двери. Потянул.

Дверь подалась с тихим скрипом. В лицо пахнуло теплом, деревом и морем.

Он шагнул внутрь.

Конец II части.

Продолжение следует.