Маяк «Искра» Финал. Иллюзия. Разговор у костра. Часть 1/2

@Evgenus Евгений Вячеславович
Sun, 26 Apr 2026 14:13:38 +0000

К сожалению текст не вместился целиком, поэтому будет состоять из 2 частей. Благодарю за понимание.

«Лишь тот из людей, кто в состоянии узреть всё многообразие окружающей его природы Мироздания, способен услышать биение собственного сердца в едином порыве со Вселенной.

Тот же, кто внимает исключительно себе и своим суждениям, никогда не ощутит величественную симфонию космоса. Ибо для него весь космос заключён в нём самом»

Вечер перед штормом.

Старый Маяк гудел. Не тем тревожным, механическим гулом, каким гудят трансформаторные будки перед аварией, — нет, это был низкий, утробный звук, почти осязаемый. Казалось, сама каменная кладка дышит, набирая воздух перед долгим штормом.

В кафе «Искра» было тепло и тихо — настолько тихо, насколько вообще может быть тихо в помещении, где собрались пятеро взрослых, один ребёнок и целый ворох неразрешённых вопросов. Жёлтый свет старой лампы под зелёным абажуром выхватывал из полумрака лица, делая их мягче, домашнее. За окнами — серой пеленой дождь, косые струи, хлещущие по стеклу, и море, которое с каждой минутой становилось всё злее.

Где-то далеко, над самым горизонтом, впервые за вечер полыхнуло — беззвучно, лишь край тучи на мгновение осветился бледно-фиолетовым. Спустя полминуты донёсся глухой, ворчливый раскат. Мишка, сидевший за столом у окна, поднял голову и прислушался.

За дальним столиком, в углу, где тени сгущались особенно плотно, сидели двое. Дмитрий Иванович, в своей бессменной потёртой штормовке, склонился над раскрытым блокнотом, в котором ряды цифр перемежались какими-то схемами от руки. Сергей Борисович, сняв очки и протирая их платком, слушал вполуха и смотрел на огонь.

— …ты пойми, Серёга, — доносился обрывок негромкого разговора, — если бы это было просто воровство, мы бы уже сто раз нашли концы. А тут — системный неучёт. Как будто кто-то вычитает из реальности. Не прячет, не перевозит, а именно вычитает. Вот смотри, тут по кобальту данные…

— Подожди, — Сергей надел очки, — если твоя модель верна, то мы должны видеть след. Искажение. Хотя бы косвенное. В физике ничто не исчезает бесследно.

— В физике — да. А тут, похоже, физика другая. Или… другая бухгалтерия.

Дмитрий усмехнулся и перелистнул страницу.

У окна, напротив, за отдельным столом расположился Максим. Перед ним были разложены бумаги — копии статей, распечатки интервью, мятые листы с рукописными пометками Витька. Он перебирал их, сортируя на какие-то одному ему понятные стопки, иногда задерживая взгляд на одном документе, иногда откладывая в сторону. На лице — сосредоточенность и усталость. Перед ним стояла нетронутая кружка с остывшим чаем.

В центре зала, за самым большим столом, собрались трое. Степан Тимофеевич, в старом, но аккуратном пиджаке, с тёплым шарфом на шее, неспешно ел овощной суп — простую, домашнюю еду, которую здесь, в Маяке, подавали всем, кто зашёл с дороги. Людмила сидела напротив, подперев голову рукой. Глаза её всё ещё хранили следы недавних слёз, но лицо было спокойным. Мишка, болтая ногами под столом, уплетал булочку с маслом.

— Степан Тимофеевич, — тихо говорила Людмила, помешивая ложечкой чай, — я вот думаю. Ведь то, что с нами случилось — это же не просто так, правда? Не может быть, чтобы всё это было случайностью. Слишком много совпадений.

— Случайность, Люда, — профессор поднял глаза от тарелки, — это просто имя, которое мы даём закономерностям, пока не можем их объяснить. Но ты права. То, как мы встретились в парке… То, что кафе не оказалось на месте… То, что мы вышли к этому Маяку… Слишком много «случайностей» для одного вечера.

— Мам, а почему маяк горит, если света всё равно нет? — Мишка, не отрываясь от булочки, задал вопрос тем самым тоном, каким дети спрашивают о том, что взрослые давно перестали замечать.

Людмила переглянулась со Степаном Тимофеевичем. Профессор улыбнулся.

— Хороший вопрос, Миша. Очень хороший. Маяк потому и маяк, что горит, даже когда света нет. Особенно когда света нет. Понимаешь?

Мишка кивнул — не столько потому, что понял, сколько потому, что почувствовал: здесь, в этом странном месте, можно спрашивать обо всём. И тебя не одёрнут.

За окном снова полыхнуло — теперь ближе. Раскат грома пришёл почти сразу, и стекло в старой раме отозвалось тихим дребезжанием. Дождь усилился, переходя в ливень. Где-то наверху, в старой башне, ветер рванул незакреплённую ставню, и та захлопала с глухим, ритмичным стуком.

Дмитрий поднял голову от блокнота, прислушался.

— Шторм, — сказал он негромко. — Серьёзный идёт.

И словно в ответ на его слова, где-то за мысом, над морем, ударила молния — на этот раз близко, ослепительно-белая, высветив на мгновение и скалы, и волны, и пустой горизонт.

Свет в кафе мигнул. Раз. Другой. И погас.

Тишина. Только шум дождя и ветра.

И в этой темноте — спокойный, ровный голос Дмитрия:

— Ну вот. Теперь точно — свечи…

Во мраке зала, изредка озаряемом вспышками далёких молний, раздался звук — низкий, протяжный скрип старой деревянной двери. Той самой, что вела не на улицу, а куда-то вглубь Маяка, в его потаённые, нежилые помещения, куда посетители обычно не заходят.

В темноте никто не проронил ни слова. Только слышно было, как Мишка прижался к матери и часто-часто задышал.

Из мрака донёсся голос — старый, с хрипотцой, но добрый, как голос деда, встречающего внуков после долгой разлуки:

— Гости дорогие, а вы бы сдвинули столы вместе. Всё уютнее будет. Да и свечей у меня не много — поберечь надобно. А я пока вам чаю своего, домашнего, заварю. Он согреет вас и уберёт тревоги.

Говорящего никто не видел — лишь тёмный силуэт в дверном проёме, подсвеченный слабым огоньком из глубины коридора. Максим на мгновение напрягся: «Кто это? Откуда?» — но тут же выдохнул. Было в этом голосе что-то такое, чему доверяешь сразу, без раздумий.

— Мужики, взялись, — негромко скомандовал Дмитрий, поднимаясь.

Через несколько минут незамысловатых передвижений мебель была переставлена. Тяжёлые деревянные столы сдвинули вместе полукругом, развернув так, чтобы часть столешницы соприкасалась с окном — тем самым, за которым бушевал шторм. Расселись поплотнее, плечом к плечу. И начали знакомиться.

Старик появился из темноты бесшумно. В руках у него был поднос со свечами — простыми, восковыми, в глиняных плошках. Он расставил их по столу, и тонкие, нежные язычки пламени заплясали, наполняя воздух запахом воска и мёда. Тревога, висевшая в воздухе после отключения света, отступила — мягко, незаметно, как уходит боль после глотка горячего чая.

— Дмитрий Иванович! — Степан Тимофеевич вдруг подался вперёд, всматриваясь в лицо геолога. — Я вас узнал. Удивительно, но я о вас вспомнил буквально сегодня. Вы тот самый студент, что покинул мою кафедру и перешёл на археологический! Я ещё шёл по парку и думал… вы всё спрашивали тогда, куда исчезают ресурсы. Я, признаться, не слушал вас должным образом — свои заботы, свои мысли. Но сегодня… сегодня мне почему-то показалось, что это как-то связано.

Дмитрий отставил кружку и удивлённо посмотрел на профессора.

— Степан Тимофеевич! — Он невольно улыбнулся. — А я вас помню. И скажу больше: ваши лекции предопределили всё, чем я занимаюсь последние двадцать лет. Именно ваши слова о том, что история — это слои, как геологические пласты, натолкнули меня на мысль копать не только землю, но и архивы. А изыскания… — Дмитрий понизил голос и придвинулся ближе. — Я такое нашёл, что учебники переписывать. Если, конечно, нам дадут.

К ним тут же наклонился Сергей — с вопросами, с цифрами, с неизменным «давай проверим логику». И трое мужчин погрузились в негромкий, но оживлённый разговор.

На другом конце стола Максим что-то негромко рассказывал Людмиле. Перед ним лежала стопка документов — распечатки, пометки Витька, мятые листы интервью. Он показывал ей цифры, водил пальцем по строчкам, и на лице Людмилы медленно проступало что-то новое. Не радость — рано. Но облегчение. Она вдруг поняла, что не одна. Что её страхи, её догадки, её «сумасшедшие» убеждения — не бред. Что вот они сидят, другие люди, которые тоже видят трещины в картинке. И от этого на душе становилось немного легче.

Мишка, прижавшись к материнскому боку, молча слушал взрослые разговоры и смотрел на огонь.

Все говорили, делились событиями, перебивали друг друга, замолкали и снова начинали — так, словно знали друг друга не первый год. И эта атмосфера — удивительная, спокойная, почти родная — обволакивала каждого, как тёплый плед.

— Я вам чаю заварил, — раздался вдруг старый голос.

Говоривший появился неслышно — тот самый Смотритель. Он поставил перед каждым по деревянной кружке, формой напоминавшей скорее кубок, чем обычную посуду. И стал разливать чай — медленно, не проливая ни капли, словно совершал некий давно забытый ритуал. Воздух наполнился запахом мяты, летнего луга и ещё чего-то — тонкого, неуловимого, почти забытого.

Потом он поставил в центр стола большую свечу — старую, оплывшую воском, с толстым фитилём, — и зажёг её.

— Свечка эта от деда моего досталась. Хранил её долго. Но вот время, видимо, пришло… — Он задумчиво оглядел всех, по очереди, задерживая взгляд на каждом лице — так, словно видел не лица, а что-то иное. — Пейте чай, гости дорогие. Он согреет вас и излечит от душевных ран.

— Какой удивительный вкус! — вдруг произнёс Степан Тимофеевич, отрываясь от кружки. — Что это?

— Иван-чай. Мята. И ещё пара травинок, — ответил старик просто, уже от двери. — Названия их теперь уж никто и не помнит. Пейте, пока не остыл.

Он развернулся и бесшумно вышел, растворившись в темноте коридора.

И все остались одни.

За окном по-прежнему бушевал шторм. Но здесь, за столом, было тепло. Все сидели и смотрели на большую старую свечу, не говоря ни слова, медленно наслаждаясь удивительным, ни на что не похожим ароматом чая.

Взгляды сами собой приковались к огню. И никто не заметил, как свет от свечи стал расти. Мягко, не слепя, не обжигая, он заполнял комнату — словно маленькое солнце зажглось прямо в центре стола. В этом свете было что-то родное, почти забытое. Как в детстве, когда просыпаешься летним утром, а за окном уже тепло, и трава пахнет росой, и не нужно никуда спешить.

Свет стал стихать. И все увидели, что сидят уже не в кафе.

Разговор у костра.

Поляна. Небольшая, круглая, окружённая лесом. В центре горел костёр, выложенный из грубого, поросшего мхом камня, и треск веток под натиском огня придавал происходящему состояние полного, глубокого умиротворения. Пахло дымом, хвоей и чем-то ещё — древним, как сама земля. С одной стороны поляны стеной стояли высокие хвойные деревья — строгие, молчаливые. С другой — раскинулся бескрайний лиственный океан зелени, мягко шумящий под ветром.

Мишка сидел тихо, как заворожённый, и смотрел на костёр широко раскрытыми глазами.

Никто не знал, как они здесь оказались. Никто не задавал вопросов. Все просто сидели у костра и чувствовали внутри нечто родное. Забытое. Тёплое. Словно вернулись домой после очень, очень долгого пути.

Из-за высоких хвойных деревьев, со стороны строгого леса, вышел Старец. Высокий, в белом одеянии до пят, расшитом по подолу и рукавам узорами — свастичными, текучими, словно рукава галактики, застывшие в ткани. Волосы его были белее первого снега. Борода струилась вниз, как водопад света. Глаза сияли — не отражённым блеском костра, а собственным, внутренним, звёздным. На голове его покоилась диадема — простая, но живая: время от времени по ней пробегала лазурная волна, мягкая, как северное сияние, и так же беззвучно исчезала.

Он подошёл к костру, остановился. Обвёл всех взглядом — и каждый на мгновение почувствовал, что его увидели. Не как фигуру в полумраке, а целиком. До донышка. И приняли.

— Доброго здравия, потомки Рода Небесного, — произнёс он. Голос был мягок, но не слаб: так шумит вековой дуб, когда ветер говорит с его кроной. — Сияния Света вам. Я — Ведомир. Ас Хранитель этих земель. Садитесь ближе к огню. Разговор будет долгий. А чай уже заваривается.

Он опустился у костра, достал из складок одеяния потемневший котелок, повесил над огнём. Бросил щепоть трав. Запах дыма и хвои сменился — теперь в нём проступило что-то сладкое, терпкое, успокаивающее. Древнее.

Поляна вокруг них дышала. Не просто лес, не просто трава под ногами — всё было живым. Стволы деревьев, казалось, помнили ещё те времена, когда небо было ниже, а звёзды — ближе. Мох на камнях светился мягкой зеленью, какую увидишь только в детских снах. Тени от костра плясали не хаотично, а складывались в узоры — те самые, что на одеянии Старца, те самые, что рисовали когда-то предки на оберегах. Воздух был плотным и прозрачным одновременно. Каждый вдох приносил не только запах, но и что-то ещё — забытую память, древнюю, как сама земля. Хотелось молчать. Хотелось слушать. Хотелось вспоминать.

Максим приоткрыл рот, порываясь что-то сказать, но Ведомир поднял ладонь — мягко, без приказа, просто приглашая к тишине.

— Знаю, вопросов у вас много, — сказал он, переводя взгляд на Мишку. — Но первый — за тем, кто чище сердцем.

Людмила невольно сжала плечо сына. Но мальчик не испугался. Он смотрел в глаза Старца — и видел там не чужого, а кого-то очень знакомого. Будто деда, которого он всегда знал, но забыл, когда встретил впервые.

Миша совсем по-взрослому посмотрел на хранителя и спросил:

— Дедушка Ведомир, а где мы?

Он на мгновение отвлёкся на пение птиц — где-то в лиственной чаще заливалась невидимая птаха, и звук её был чистым, как родниковая вода, — и тут же продолжил:

— И как мы тут оказались?

Хранитель посмотрел на него по-доброму, слегка улыбнулся — и улыбка эта странным образом отозвалась в каждом из сидящих у костра ласковой трелью, где-то глубоко в душе. Словно тёплая волна прошла сквозь грудь и растворилась в сердце.

— Вы, потомки, в самом сердце Мидгарда, — произнёс он и обвёл руками окрестность. — Это моя обитель.

Костёр потрескивал, выбрасывая вверх снопы искр. Искры поднимались высоко-высоко и гасли не сразу — они задерживались в воздухе на долю секунды дольше, чем положено, будто разглядывали звёзды, прежде чем погаснуть.

Ведомир сделал небольшую паузу, оглядывая присутствующих.

— А тут вы оказались по запросу вашей искры…

Он вновь осмотрел всех — медленно, внимательно, задерживая взгляд на каждом.

— Технически вы там же, где и были. Но сознание ваше — у меня в гостях. В иллюзии.

— В иллюзии? — удивился Сергей. Брови его поползли вверх, пальцы привычно потянулись к переносице — старый жест учёного, столкнувшегося с неожиданным термином.

— Так проще обозначить это, — поведал Ведомир. — В вашем современном языке нет подходящего образа, а этот ближе всего.

Мишка нахмурился, переваривая услышанное. Потом выпалил:

— Это всё нереально?

— А что есть реальность? — хранитель поднял брови, и в его звёздных глазах заплясали искорки костра.

— То, что можно увидеть и потрогать, — сказал Дмитрий. Сказал, как привык: весомо, основательно, будто камень положил.

— Да? — Ведомир повернулся к нему. — А действительность тогда что?

Дмитрий посмотрел озадаченно куда-то в даль. Ветер пробежал по кронам, и лиственный океан ответил долгим, задумчивым шумом.

Хранитель простёр ладони к костру.

— Вот мы все смотрим на огонь. Но что мы видим? Кто-то — красивую игру света. Кто-то — тепло домашнего очага. А кому-то кожу печёт так, что хочется отодвинуться.

Он вновь обвёл всех взглядом и, убедившись, что его внимательно слушают, продолжил. Голос его звучал ровно, как течение большой реки.

— Костёр и мы рядом с ним — это действительность. То, что происходит на самом деле. А то, как каждый из нас это воспринимает, и есть наши реальности. Они могут быть близки. Могут быть противоположны. Но действительность от этого не меняется. Лишь наше отношение к ней формирует то, что мы называем реальностью.

Повисла тишина. Только костёр трещал да лес шумел в отдалении. Первым молчание нарушил Мишка. Он смотрел на огонь, и в глазах его плясали золотые блики.

— Значит… — начал он медленно. — Если кто-то верит в плохое, его реальность — плохая, а мир на самом деле — хороший?

Ведомир не ответил. Он лишь посмотрел на мальчика с такой теплотой, что ответ стал не нужен. Но где-то в этом молчании уже зрел следующий вопрос.

— А мир всегда хороший! — улыбнулся Ведомир.

Он взял палку, поворошил угли в костре. Пламя благодарно выбросило сноп золотых искр.

— Для пчелы весь мир — цветы. А для мухи…

Ведомир по-доброму прищурился и с улыбкой добавил:

— Ну, вы поняли.

По поляне прокатился тихий, сдержанный смешок. Степан Тимофеевич хмыкнул в бороду. Сергей покачал головой, но уголки губ дёрнулись вверх. Даже Дмитрий, обычно скупой на эмоции, хмыкнул и отвёл взгляд к костру.

Но Максим не засмеялся. Он сидел, подавшись вперёд, и желваки ходили на его скулах.

— Ну а как же быть с тем, что сейчас происходит вокруг? — спросил он. Голос его прозвучал резче, чем ему хотелось бы. — Мы же не можем просто отвернуться и мечтать о радуге и сказочных единорогах.

— Не можем, — ответил старец, и улыбка его угасла, уступив место чему-то глубокому и твёрдому. Лицо его стало строгим, но не суровым — таким бывает лицо деда, когда речь заходит о защите рода.

Огнь костра отразился в его глазах двумя алыми точками.

— Безразличие и молчаливое потворство есть преступление, ведущее к медленной деградации расы. Расичи не могут оставаться в стороне, глядя, как враги напали на род-побратим или случилось иное бедствие. Если некто из расичей нарушает заповеди, никому не должно молча взирать на такое. И нет разницы, является преступником твой кровный родич или незнакомец.

Он замолчал. Ветер пронёсся над поляной, и лиственный океан ответил долгим, гулким шумом — словно соглашаясь.

Максим слушал. Пальцы его разжались, отпуская невидимый груз, который он до этого сжимал в кулаках. Но глаза всё ещё горели — теперь не гневом, а жаждой.

— А если… — начал он и осёкся.

— Спрашивай, — кивнул Ведомир. — Здесь можно всё.

— А если мы не будем молчать, нас раздавят, оболгут… — Максим на мгновение задумался, и что-то в его памяти всплыло — тёмное, тяжёлое. — Или просто уберут. Тихо, без лишних слов.

Он осёкся. Перед глазами встало лицо Витька — живое, смеющееся, а потом — чужая сводка, циничные строчки про «2,7 промилле». Он не пил, Витёк. Совсем не пил. Максим опустил глаза к земле. Пальцы сами собой сжались в кулак.

— А почему так?

Голос Ведомира прозвучал неожиданно мягко. Максим поднял взгляд — и увидел, как диадема на голове старца налилась мягким лазурным сиянием. Волна света пробежала по узору, и в тот же миг тревога, сжимавшая грудь, отступила. Не исчезла — но отошла, как отступает волна, оставляя на песке чистую гладь. На душе воцарились покой и ясность. Такие, каких Максим не чувствовал с того самого дня.

— Потому что мы все поодиночке, — сказал он. Твёрдо. Ясно. Будто сам себе ответил.

— Верно, потомок, — кивнул Ведомир. — Слабость ваша в том, что вы стали жить все поодиночке. Стали забывать, что такое Род и в чём его истинная сила.

— В единстве! — вдруг выпалил Мишка.

Все обернулись к нему. А он сидел, прижавшись плечом к матери, и смотрел на старца своими чистыми, незамутнёнными глазами. И в этих глазах не было ни сомнений, ни страха — только та простая истина, которую взрослые слишком часто упускают из виду.

— Верно! — улыбнулся Ведомир, и улыбка его, казалось, осветила поляну ярче, чем сам костёр. — Воистину говорят: устами чада глаголет истина. Ибо чист его разум ещё, не замусорен иноземными образами.

Он перевёл взгляд на остальных.

— Вы привыкли думать, что сила — в знании. В оружии. В деньгах. Но знание можно украсть. Оружие — отобрать. Деньги — обесценить. А Род — нельзя. Потому что Род — это не вещь и не список имён на бумаге. Род — это нить. Нить, связующая тех, в ком течёт одна частота. И когда вы вместе — вы не сумма одиночек. Вы — единый организм. А против организма никакой паразит не устоит.

Костёр выбросил сноп искр, и они взмыли вверх, к самым звёздам.

Степан Тимофеевич потёр висок — старый, привычный жест человека, роющегося в завалах памяти. Воспоминания всплывали, как строки полустёртого манускрипта.

— Мидгард, — произнёс он уверенно. — Я находил документы с таким названием. Так раньше называли нашу планету. Это старое название, да? Когда тут жили другие расы?

— Не старое, а истинное, — поправил Ведомир. Голос его звучал ровно, но в нём проступила глубокая, застарелая грусть. Костёр на мгновение притих, будто тоже слушал.

— Это сейчас её называют именем, данное тёмными. Йос. Или, как оно звучит теперь на чужом языке, — Earth. А на вашей собственной земле и названия-то нет. Просто «земля». А какая? Никто и не задумывается.

Он покачал головой.

— Ведь землями называли то, что вы сегодня зовёте планетами. Вот и в сказаниях вам говорится о «пришлых иноземцах» — то есть о пришедших с других земель. С других планет, на ваш нынешний лад. Но вороги тёмные знают своё дело. Стирают память потомкам.

Старец простёр руку к небу, и пламя костра на мгновение взметнулось выше, осветив кроны деревьев.

— А ведь было время, когда в системе Ярило-Солнца сияли пять живых Земель. Хорс-Земля, Мерцана-Земля, Мидгард-Земля, Орей-Земля и Дея-Земля. Пять сестёр. Пять живых миров. Это было великое время.

Ведомир замолчал. Глаза его, устремлённые куда-то сквозь пламя, сквозь время, подёрнулись тенью. Диадема на его челе замерцала глубже — не лазурной волной, а тусклым, печальным сапфиром.

— Дея была уничтожена эмиссарами Чёрного Бога, — продолжил он тихо. — Ныне там лишь камень на орбите. Вы зовёте это «поясом астероидов». Между Орей-Землёй, что вы называете Марсом, и Землёй Перуна, что зовёте Юпитером.

Треск веток в костре показался вдруг громче обычного — словно эхо далёкого взрыва, застывшее в памяти планеты. Степан Тимофеевич слушал, и губы его беззвучно шевелились, повторяя имена: Хорс, Мерцана, Мидгард, Орей, Дея…

— Пять сестёр живых, — прошептал он. — А осталось?

— Одна, — ответил Ведомир. — И та — в карантине.

В карантине? — удивился Степан Тимофеевич.

— Да, — тяжело ответил Ведомир.

Он поднялся — высокий, прямой, как вековая сосна. Воздел руки к небу, и диадема на его челе засияла чистым лазурным светом, ярким, как утреннее небо после грозы. Глаза его наполнились звёздным сиянием, а белоснежные волосы засветились по краям, будто в них запутались солнечные лучи.

И мрак отступил.

Тени, прятавшиеся за деревьями, растаяли, как утренний туман. Поляна озарилась чистым солнечным светом, тёплым и золотым. Над кронами вековых деревьев поднялось солнце — живое, ласковое, и небо над ним заиграло голубизной такой глубины, что захватывало дух. Лес ответил сотнями птичьих голосов, зазвенел, запел, задышал. Цветы, до этого скромно прятавшиеся в траве, подняли головки и раскрыли лепестки навстречу свету. Воздух наполнился ароматом нагретой хвои, лесных трав и дикого мёда.

— Негоже нам сидеть в полумраке, — произнёс Ведомир, опуская руки. — Тёмное время прошло, потомки.

Он посмотрел на Степана Тимофеевича — долгим, пронзительным взглядом, в котором читалась и печаль, и надежда.

— Не было никаких других рас. Вы есть потомки тех, кого сегодня Богами называете. Забыли просто корни свои… Но на то были и свои причины.

— Карантин? — переспросил Сергей.

Он вертел головой, пытаясь охватить взглядом всё сразу: сияющее небо, оживший лес, солнечные зайчики, пляшущие на траве. Учёный в нём пытался найти объяснение, но человек — просто молчал, потрясённый красотой.

— Отчасти да, — Ведомир оглядел всех — с добротой, с лаской, как смотрят на внуков, вернувшихся домой после долгих странствий.

Он присел у костра, взял котелок и неторопливо, с удивительной бережностью, налил каждому по полной чаше душистого чая. Пар поднимался над чашками, смешиваясь с солнечным светом.

— Пейте, — сказал он. — А я расскажу, как мы дошли до жизни такой. И почему внуки Богов оказались в карантине на собственной земле.

Все придвинулись ближе. Даже птицы, казалось, притихли, чтобы не пропустить ни слова.

В давние времена, — начал Ведомир, и голос его зазвучал иначе — глубже, старше, словно само Время заговорило его устами, — девятьсот пятьдесят восемь тысяч лет тому назад в мирах наших шла большая война с Пекельными мирами. Великой Ассой именуемая. Одна из наших земель, Арктида, в Чертоге Лебедя, который вы сегодня Большой Медведицей называете, была атакована и уничтожена эмиссарами Чёрного Бога.

Он замолчал на мгновение. Птицы притихли. Ветер стих. Даже костёр, казалось, горел тише, не смея трещать.

— Те, кто успел эвакуироваться, долго шли по просторам Космоса. Раненые. Потерявшие дом. С детьми и стариками на борту. И нашли спасение в системе Ярило, что была на тот момент в глубоком тылу вражьем. Поселились сначала на Орей — ибо гравитация была схожа, и чадам меньше хлопот было. А корабль на северный полюс Мидгарда поставили. Ибо велик он был, огромен, как гора, и только там ему место было.

Ведомир сделал глоток из чаши. Оглядел всех — не спеша, задерживая взгляд на каждом, будто проверяя, готовы ли они слушать дальше. Диадема на его челе мерцала ровным, спокойным светом.

— После того, как Великая Асса окончена была, Рода наши решили тут остаться. И стали заселять и Мидгард. А заодно и решили улучшить Расу нашу… Великим подвигом.

— Каким подвигом? — тихо спросил Дмитрий. Он сидел, сжав в ладонях тёплую чашу, и смотрел на старца не отрываясь.

Ведомир чуть улыбнулся — той самой улыбкой, в которой читалась и гордость за предков, и грусть за потомков, забывших о них.

— Об этом дальше речь пойдёт. Но прежде, чем продолжить, скажи мне, Миша: ты знаешь, почему Солнце светит?

Мишка задумался. Потом поднял глаза к небу, где теперь сияло ласковое золотое солнце, и ответил:

— Потому что оно большое и горячее?

— И поэтому тоже, — кивнул Ведомир. — Но главное — потому что в нём идёт реакция. Превращение одного в другое. И при этом рождается свет. Так и мы. Чтобы давать свет, нужно меняться. А чтобы меняться — нужно пройти через Великий подвиг.

Он обвёл рукой небо, лес, костёр, сидящих вокруг.

— То, о чём я расскажу дальше, вы не найдёте в учебниках. Но вы это помните. Где-то глубоко. Где-то там, где гаснут слова и остаётся только свет.

— Вы же должны знать, — продолжал Ведомир, — что Земля наша крутится вокруг Солнца, а система наша — вокруг центра Галактики. Но и сама Галактика в своей группе вращается вокруг Эпицентра Вселенной.

Он обвёл всех взглядом, удостоверившись, что его понимают. Сергей кивнул — это была его стихия, космология. Дмитрий чуть прищурился, переваривая масштаб. А Мишка просто слушал, открыв рот.

— Так вот, — старец поднял ладонь и очертил в воздухе круг, — когда эти вращения совпадают с восточной своей частью, наш рукав Галактики заходит в Миры Пекельные. Но из-за осевого вращения эти заходы чередуются с выходами в родное пространство. Мы эти периоды именуем Днём и Ночью Сварога.

Он сделал паузу, глядя на костёр, и пламя послушно притихло, словно тоже слушало.

— Те Миры, тёмные… В них пробуждаются самые низкие качества человека. Эгоизм. Алчность. Паразитизм. И если долго прибывать в этих мирах, то качества эти становятся основой генотипа. Въедаются в кровь. В сущность. В душу.

— И что тогда? — спросил Максим. Голос его был тих, но твёрд.

— Тогда? — Ведомир посмотрел на него. — Тогда сущность деградирует. Опускается всё ниже. И в какой-то момент перестаёт помнить, кем была. И теряет связь с Родом.

Старец перевёл взгляд на Сергея.

— Но система Ярило расположена так, — продолжил он, — что продолжительность Ночи Сварога здесь не превышает точку невозврата. Понимаешь, о чём я?

Сергей медленно кивнул. Учёный в нём уже просчитывал периоды, циклы, орбиты. А человек — начинал догадываться.

— И тогда Рода Расы Сияния Света, — голос Ведомира наполнился силой, — пошли на Великий Эксперимент. Тот, что Игрой Богов называли.

— Эксперимент? — переспросил Дмитрий.

— Да. Суть его заключалась в том, чтобы выработать в себе на генетическом уровне противостояние к этим низменным качествам. Слышите? Не убегать от тьмы. Не прятаться от неё за стенами и запретами. А войти в неё и остаться Светом.

Он посмотрел на Людмилу. На Мишку. На Максима.

— Наши предки знали, на что шли. Они не были наивными глупцами. Они понимали, что каждое погружение в Ночь — это риск. Риск забыть. Риск утратить. Риск стать теми, с кем пришли бороться. Но они верили в силу РА, силу Рода. И они оставили вам ключи.

— Какие ключи? — спросил Мишка.

— Те, что вы уже начали находить, — улыбнулся Ведомир. — Совесть. Память. Кровь. И этот разговор.

Продолжение Часть 2/2